Согласны ли вы с утверждением: «Я живу в условиях социальной стабильности».

ДА НЕТ НЕ ЗНАЮ

Более половины респондентов (57 %) ответили на вопрос отрицательно. Считают, что живут в условиях социальной стабильности, 21 %, остальные 22 % выбрали ответ «не знаю».

В то же время на вопрос:

Согласны ли вы с утверждением: «Социальная стабильность – это хорошо».

ДА НЕТ НЕ ЗНАЮ

– подавляющее большинство респондентов (61 %) ответили утвердительно.

Таким образом, по данным блиц опроса, в сознании большинства наших соотечественников социальная стабильность означает только желаемое, но пока не реализованное состояние общества. При этом отмечается положительная ценностная насыщенность представлений о социальной стабильности.

Согласно исследованиям зарубежных ученых, можно обнаружить взаимосвязь между географическим положением стран и ценностными моделями. По свидетельству бывшего президента Международной ассоциации прикладной психологии Гарри К. Триандиса, Г. Ховстед на основе изучения реакции работников компании IBM на пункты ценностного вопросника, разработанного для корпорации, методом факторного анализа выделил четыре переменные, соответствующие содержанию ответов на позиции ценностного опросника, опрос по которому проводился в 1968 и 1972 годах.

1. Дистанция власти, которая ощущение и осознание дистанции между лицами, занимающими высокое положение в социальной структуре, и лицами, занимающими более низкое положение.

2. Избегание неопределенности – фактор, который отражает тенденцию избегать социальные ситуации с неопределенным исходом.

3. Индивидуализм как фактор, который очень тесно связан с развитием рыночных отношений и соответствующими изменениями в характере и формах социальных взаимодействий.

4. Мужественность – фактор, близкий по трактовке к мускулинизму.

Ховстеду удалось установить, что переменные индивидуализма и дистанции власти коррелируют друг с другом. Из стран коллективистского типа наибольшие показатели по критерию дистанции власти демонстрирует Венесуэла, ряд других стран Латинской Америки, а также Филиппины и Югославия. Противоположная модель – индивидуализм и низкая дистанция власти – наличествует в англоязычных странах, Скандинавии, Австрии и Израиле. Страны с высокой дистанцией власти и в то же время являющиеся индивидуалистическими – Испания, Франция, Южно Африканская Республика, Италия и Бельгия – в большинстве католические.

По двум другим переменным – избегание неопределенности и мужественности – были получены следующие данные. Так, обнаружилось, что скандинавские страны обладают низким показателем по переменной избегания неопределенности и мужественности. Китайцы же обнаружили низкие показатели по критерию избегания неопределенности и умеренные по мужественности. В англоязычных странах, напротив, обозначилась тенденция к мужественности и низкие показатели по критерию избегания неопределенности. Большинство азиатских стран по данным переменным продемонстрировали весьма низкие показатели. Исключение составляет Япония, где были выявлены высокие показатели избегания неопределенности и мужественности. Страны Среднего Востока и Латинской Америке обнаружили высокие показатели по избеганию неопределенности1. Тем самым в разных странах и культурах формируется своя ценностная модель, учет которой позволяет применять различные стратегии в формировании стабильного межкультурного взаимодействия.

В современной ситуации кризис индустриальной цивилизации приводит к увеличению скорости социального взаимодействия, разрушению определенности, изменению поведения людей. Вопреки взаимозаменяемости, происходит дифференциация ценностей, стилей, рост проблемы идентичности. Люди остро осознают свои этнические, религиозные, профессиональные, сексуальные, субкультурные и индивидуальные различия. Группы, которые на протяжении Второй волны боролись за интеграцию и ассимиляцию в массовое общество, сейчас отказываются сглаживать свои различия и специально подчеркивают свои уникальные особенности. Также прогрессирует социальная демассификация. Тоффлер отмечает, что даже такие страны, как Британия и Япония, которые некогда рассматривались как одни из самых однородных стран, сегодня становятся все более разнородными. Так, поток японских, американских, немецких, датских, арабских и африканских туристов способствует созданию многочисленных американских палаток гамбургеров, японских передвижных ресторанчиков и т. п. Тоффлер обращает внимание, что в Дании периодически вспыхивают уличные стычки между коренными датчанами и рабочими эмигрантами, между рокерами и панками. В Бельгии валийцы, фламандцы и брюссельцы восстанавливают древнее, действительно доиндустриальное соперничество. В Канаде Квебек угрожает отделиться, корпорации закрыли свои конторы в Монреале, а англоговорящая исполнительная власть произвела по всей стране сильный шум, докатившийся до Франции2. В Соединенных Штатах Америки сейчас возводится пограничная стена высотой восемь метров для предотвращения нелегальной миграции из Мексики в США. В книге Р. Бенджамина «В поисках белой утопии: невероятное путешествие в самое сердце белой Америки» приводятся свидетельства о том, что сейчас все больше обеспеченных белых людей основывают за пределами больших городов «чисто белые поселения – анклавы»3. Все это приводит к дифференциации, все более усиливающейся дезинтеграции общества, угрозе его стабильного существования.

Современное общество претерпевает изменение социальных сил и социально психологических параметров. Во первых, изменению подверглась социальная сфера, которая перешла на новый уровень организации. Она образована сложной взаимодействующей массой умело организованных группировок и взаимосвязей. Например, в США сейчас около 1 млн 370 тыс. компаний взаимодействуют с более чем 90 тыс. школ и университетов, 330 тыс. церквями и сотнями тысяч ответвлений 13 тыс. общенациональных организаций, плюс бесчисленные строго местные экологические, социальные, религиозные, спортивные, политические, этнические и гражданские группы, каждая со своей повесткой дня и приоритетами. В этой связи в стране действует около 144 тыс. юридических фирм, обеспечивающих обслуживание всех этих взаимосвязей4. Социальная сфера становится системной организацией различных социальных групп, имеющих собственную структуру, СМИ, представителей в политических институтах. Во вторых, произошли существенные изменения в информационной сфере, равновесные связи между социальными группами и институтами обеспечиваются глобальным увеличением информационных сообщений, взаимосвязей, потоков. В третьих, реализуется изменение морального поведения индивидов, преобразование этических ценностей. Поведение, ранее воспринимавшееся как моральное, теперь трактуется как скандальное, а этические установки корпоративных субъектов социальной стабильности все чаще и чаще оцениваются как источники нарушения устойчивости системы ценностей общества1.

Кроме этого, размываются гуманистические критерии ценности стабильности, все становится неразрешимым – характерный эффект господства кода, всецело основанного на принципе нейтрализации и неотличимости, неопределенность для симуляции стабильности. С точки зрения Бодрийяра, суть дела в постоянном разрушении общественных отношений, регулируемых ценностями2. Утрачиваются преимущества и ценность индивидуализации. Меняются основания и мотивы для образования и поддержания стабилизирующих союзов людей (межличностных, между малыми группами – семья, дружеская компания и т. д.) и между большими социальными группами, образованными по экономическим, политическим и т. д. основаниям (Европейское экономическое сообщество, ООН и др.).

Эти динамические процессы обусловливают необходимость учета социальных изменений в стратегиях социальной стабильности. В данном случае полезно обратиться к теории Э. Гидденса, который выделяет ряд концепций социальных изменений: структуральные принципы, пространственно временные пределы, интерсоциетальные системы, эпизодические характеризации, мировое время. Структурируя и дифференцируя социальное пространство, Гидденс указывает, что вся наша жизнь складывается из особых случаев или отдельных эпизодов, поэтому и используется понятие эпизода для описания всего диапазона социальной деятельности людей. Определяя отдельные моменты социальной жизни в качестве эпизодов, мы рассматриваем их как сумму действий или событий, имеющих явно различимые начало и конец и происходящих в установленной последовательности. Задолго до Гидденса, в XVII веке японский поэт Басе писал:

Год за годом все то же:

Обезьяна толпу потешает

В маске обезьяны3.

Характеризуя тип социальных изменений, связанных с тем или иным эпизодом, мы определяем степень их интенсивности/экстенсивности, то есть смотрим, насколько глубоко эти изменения нарушают или изменяют существующий институциональный порядок, а также каков их масштаб. С нашей точки зрения, существуют «критические пороги» изменений, типичные для смены социетальных типов. Множество сравнительно быстрых изменений способно породить долговременный толчок (или движущую силу развития), возможность которого обусловливается предварительными преобразованиями основных институтов общества. Что касается мирового времени, по мысли Гидденса его можно рассматривать как стечение исторических обстоятельств, которые оказывают влияние на природу эпизодов; эффекты понимания исторических прецедентов по эпизодическим характеристикам4. Эти концепции социальных изменений позволяют анализировать сущность социальных взаимосвязей, учет которых обусловливает оптимальность построения стратегий социальной стабильности.

При разработке таких стратегий нельзя не учитывать, что уровень идентичности и способность к коммуникациям зависят от социального типа людей. Р. Мертон, описывая структуру социальных отношений, выделяет два типа людей – локальный и космополитический и на основе исследований идентичности делает ряд интересных выводов. Вспомним известное исследование Мертона, в котором он показывает, что локальный и космополитический типы довольно заметно отличаются своей привязанностью к определенному месту. Локалисты – это «местные патриоты». На прямой вопрос – «не думали ли они когда нибудь уехать из Ровера» – тринадцать из шестнадцати влиятельных локалистов твердо ответили, что никогда не думали об этом, а остальные трое решительно предпочитали остаться, хотя и предполагали, что при определенных условиях могли бы уехать. Никто не сомневался, что жизнь в другом сообществе могла бы принести им такое же удовлетворение, как жизнь в Ровере. Космополиты, напротив, легко могут поменять место жительства. Эти фундаментальные различия в отношении локалистов и космополитов связаны с их различным жизненным опытом. Космополиты всегда были более мобильны. Локалисты, если следовать данному примеру, в большинстве случаев родились в Ровере или в его окрестностях и прожили в этом городе больше двадцати пяти лет. Космополиты – чаще всего приезжие, которые ранее жили во многих других сообществах в разных частях страны. На основании этого Мертон делает вывод, что привязанность к Роверу, характерная для локалистов, основывается на том, что, добиваясь своих целей, люди этого типа полностью приспособились к данному сообществу и исполнены сомнения в возможности достичь таких же высоких результатов в другом сообществе. Таким образом, сильное чувство своей идентичности с Ровером, распространенное среди локалистов, связано с их местным происхождением и построенной, согласно укладу местного сообщества, карьерой. И в экономическом, и в эмоциональном отношении они глубоко укоренены в Ровере. Космополиты в этом плане значительно отличаются от локалистов. Они не только относительно недавно приехали туда, но и не чувствуют себя укорененными в этом городе. Благодаря своему опыту они понимают, что могли бы рассчитывать на неплохую карьеру и в других сообществах. Исследуя способности к коммуникации в зависимости от принадлежности к данным социальным типам, Мертон заметил, что локалисты проявляют очевидный интерес к установлению частных контактов со многими людьми, особенно к тем, которые дают им возможность самоутвердиться, в то время как люди космополитического склада более избирательны в личных отношениях. Обычно они подчеркивают важность того, чтобы ограничить круг своих друзей людьми, с которыми «можно поговорить» и «обменяться мыслями». Если локалисты – это сторонники количественного подхода, то космополиты в процессе социального взаимодействия придерживаются качественного подхода1. Важен не объем и амплитуда социальных связей, а характеристики субъектов социального взаимодействия.

Для поддержания гармонии и стабильности большую роль играют социальные роли, социальные программы и ценностный консенсус, которые дают возможность формирования стабильности в социуме. Так, в одном из известных исследований, проведенном в 1950 году2, было выделено два типа поведения: ориентирование на «поддержание отношений» и ориентирование на «решение задачи». Исследование показало, что «специалисты по взаимоотношениям» чаще, чем другие члены группы, выступают инициаторами позитивного поведения, ориентированного на поддержание отношений, поскольку демонстрируют солидарность, отсутствие напряженности и согласие. «Специалисты по решению задач» чаще выступают инициаторами поведения, связанного с решением задач, то есть высказывают предложения и мнения, определяют направление работы. В то же время при решении задач на них часто направлены негативные эмоции, связанные с несогласием, напряженностью и антагонизмом3.

При условии выхода за пределы роли, отказа от ограничений поведенческих возможностей, связанных с отдельной личностью, можно говорить о программе, которая подразумевает под собой стратегию. Опираясь на позицию Лумана, можно рассматривать программу как комплекс условий социальной приемлемости поведения, обеспечивающих социальную стабильность. При этом программы, если они должны реализовывать свой вклад наилучшим образом, часто должны формулироваться весьма комплексно, с возможностью коррекции и без стабильности в деталях. В таком случае ценностный консенсус облегчает коммуникацию о контингентности программ – о развитии программ, их адаптировании к ситуации, изменении или старении1.

При этом в стратегиях коммуникативного взаимодействия важным, по мнению Э. Мунье, является следование ряду положений диалектики межличностного общения. Во первых, необходимо выйти за собственные пределы – отсоединиться от самого себя, рассекретить себя, чтобы открыться «другому». Во вторых, важно не ограничиваться собственной точкой зрения, а уметь принять позицию «другого», то есть соединить отличные друг от друга позиции в достижении согласия. В третьих, нужно уметь взять на себя ответственность – взять ответственность за судьбу «другого». В четвертых, нужно уметь отдавать щедро и безвозмездно. «Великодушие, даже если оно не получает отклика, топит лед недоверия и разрывает круг одиночества, сглаживает острые углы несогласия»2. И, наконец, необходимо быть верным – «преданность, любовь и дружба совершенны, только если они постоянны. Постоянство не имеет ничего общего ни с устойчивостью, ни с единообразием, это – непрекращающееся излучение»3. Диалектика, построенная на данных принципах, является, согласно Мунье, залогом стабильности бытия каждого человека и является важным фактором регулирования агрессивного поведения.

Агрессивность поведения, по мнению выдающегося психолога Г. Триандиса, детерминирована рядом социально психологических и социально структурных факторов (уровень сплоченности семьи, число семей с по настоящему близкими взаимоотношениями, вовлеченность отцов в жизнь семьи, изоляция от родственников, деиндивидуализация), фактором психического возбуждения, обусловленного фрустрацией, просмотром агрессивных телевизионных передач, высоким уровнем конкуренции, влиянием общепринятых образцов (пример поведения других людей, более высокий статус), гендерной идентификацией (различие между мужчинами и женщинами по признаку агрессивности), экономическими факторами (неравенство, недостаток ресурсов), факторами социального стресса (инфляция, безработица и др.), отсутствием препятствий к совершению агрессивных действий (доступность оружия) и низкой вероятностью возмездия (неопределенность наказания и неадекватности строгости наказания характеру преступления) и т. д.4.

Различные формы социального поведения, кроме диссоциативного, могут способствовать формированию стабильных социальных взаимодействий. К таким видам социального поведения можно отнести: ассоциативные (объединяющие) виды поведения, субординационные (подчинение) и доминирующие (распоряжения, приказы), а также виды поведения, предполагающие близость и формальные отношения. От типа социального поведения во многом зависит уровень социального взаимодействия, но для понимания символических факторов формирования стабильности нельзя не учитывать лингвистические особенности взаимодействия. По свидетельству Г. Триандиса, в японском языке гораздо больше эмоциональных терминов, касающихся межличностных отношений, чем в английском. Английский язык имеет обширную лексику для выражения эмоций, характеризующих состояние индивида (например, гнев), тогда как в японском – эмоций, ориентированных на других (например, симпатия)5, а учет этих параметров дает ориентиры для понимания этих культур. Кроме этого, немаловажным фактором, влияющим на социальную стабильность, является социальное влияние, исследование которого «совпадает с предметом социальной психологии как таковой, поскольку она исследует влияние социальных факторов на поведение»6. Социальное влияние обусловливает изменение суждений, мнений и установок индивида под воздействием суждений, мнений и установок других людей. Поэтому социальное влияние может способствовать как социальной стабильности, так и угрожать ей, в зависимости от того, положительны или негативны чужие установки.

Среди контекстуальных характеристик групповых моделей поведения особый интерес представляет фокусированное взаимодействие, имеющее место всякий раз, когда два или более индивидов координируют свои действия посредством непрерывного пересечения выражений лиц и голосов. Вспомним, как образно писал об этом Н. Гумилев в «Персидской миниатюре»:

Благоухающий старик,

Негоциант или придворный,

Взглянув, меня полюбит вмиг

Любовью острой и упорной1.

Несмотря на то что участники способны отслеживать большинство того, что происходит в более широком диапазоне социального окружения, фокусированное взаимодействие четко разграничивает тех, кто в нем участвует, и тех, кто соприсутствует. Единицей фокусированного взаимодействия является встреча лицом к лицу или столкновение, которое представляют собой путеводную нить социального взаимодействия, преемственность встреч друг с другом, упорядоченную в рамках повседневного цикла деятельности. Столкновения в основном носят рутинный характер. «Иными словами, то, что с точки зрения текущего момента может показаться лаконичными и тривиальными обменами, становится гораздо более реальным и практически значимым, когда рассматривается в качестве неотъемлемого элемента повторяющегося характера социальной жизни. Рутинизация взаимодействий имеет первостепенное значение для органического сочетания мимолетного столкновения с социальным воспроизводством, а следовательно, и с видимой «стабильностью» институтов»2.

Не меньшее значение для расширения пространственно временной дистанции социального взаимодействия, эффективности коммуникации, осуществления системной интеграции имеют отношения доверия. Упор на преобладание в социальных взаимодействиях тактичности, восстановление деформаций социальной структуры и поддержание «доверия» предполагает преимущественное внимание к защите социальной целостности, внутренним механизмам социального воспроизводства.

Сегодня, по мнению многих исследователей, имеет место коммуникационный кризис, который, по мнению Ж. Бодрийяра, обусловлен имитацией процесса диалога. Он отмечает, что «вся система коммуникации перешла от сложной синтаксической структуры языка к бинарно сигналитической системе вопрос/ответ – системе непрерывного тестирования. Между тем известно, что тест и референдум представляют собой идеальные формы симуляции: ответ подсказывается вопросом, заранее моделируется/обозначается им…»3. Иными словами, происходит детерминация содержания коммуникативного взаимодействия стартовым сообщением, а также его моделирование инициативным актом коммуникации.

При этом современные социально психологические параметры, красноречиво описанные Э. Тоффлером, характеризуются увеличением личного пространственного охвата, экономического охвата и взаимодействия каждого человека, изменением социальных коммуникаций в социальном пространстве, глобализацией, в том числе в деятельности людей и в межличностном общении, что несет угрозу социальной стабильности. Кроме этого, еще одним угрожающим фактором социальной стабильности становится, по выражению бывшего заместителя директора Агентства международного развития Харриет Бэббит, «глобализация пороков». В подтверждение этому Тоффлер приводит данные ООН, согласно которым незаконный оборот наркотиков составляет 400 миллиардов долларов, или примерно 8 % мировой экономики. Используя новейшие технологии, наркоиндустрия способствует функционированию глобальной теневой экономики, объем которой в некоторых странах превышает объем легальной экономики. К сожалению, наркотики – не единственный товар незаконного оборота. В мире торгуют людьми, оружием, токсичными отходами и т. д.1. Тем самым современное общество утрачивает сдерживающие факторы, способствующие сохранению социальной стабильности.

В этой связи немаловажным в рамках нашего исследования является обращение к такому социально психологическому параметру, как ингибирование, которое приобретает особую важность в стратегиях сохранения социальной стабильности. Ингибирование, описанное Дж. Мидом, представляет собой сдерживание участниками взаимодействия импульсов, умение поступать избирательно, является необходимым компонентом социального взаимодействия. Не случайно в первом в мировой литературе учебном пособии по психологии для дипломатов, написанном учеными и видными российскими дипломатами – чрезвычайными и полномочными послами России, обращается внимание на важность социально психологических компонентов как нового стратегического фактора международных отношений, на которые также оказывают влияние исторические, культурные, этнопсихологические факторы. В качестве примера обратимся к этнопсихологическим особенностям северных и южных корейцев, которые до 1948 года представляли собой один этнос. Сегодня две Кореи – Республика (РК) и Корейская Народная Демократическая Республика (КНДР) – очень непохожи друг на друга. Причем основа углубления этих различий кроется в социально экономических и политических целях государств. Так, Южная Корея ориентирована на продолжение процесса модернизации, активные социальные и международные коммуникации, открытость социально экономических отношений и социальной политики, стремление к ликвидации угрозы стабильности и нормализации обстановки внутри и вне страны. КНДР же концентрируется на поддержании существующей политической системы даже ценой провокационности действий в международной политике.

Исследователи корейского этноса утверждают, что северные и южные корейцы отличаются друг от друга по своему характеру и темпераменту. Северные корейцы (их еще называют «горцами») считаются более скрытными, с большим трудом ассимилируются в иную культурную среду, более подозрительны, рабски подчиняются власти, очень воинственны, ради монарха (вана) готовы к самопожертвованию. Даже в народных преданиях жители северных районов Корейского полуострова характеризуются весьма жестко: «тигр, вышедший из леса», «дерущаяся собака в грязи». Выходцы же из южных районов Кореи описываются весьма поэтично: «красота, отраженная в зеркале», «хрупкая вода во время ветра» и т. д. Сами корейцы характеризуют северян как «грубых созданий», а южан – поэтичных, мечтательных, дружелюбных, более восприимчивых к новому, но в то же время очень зависимых»2.

Перенеся эти этнопсихологические характеристики на социальный уровень, отметим, что Южная Корея, стремящаяся к нераспространению ядерного оружия, обладает более выраженными ингибированными способностями, нежели Северная Корея, которая ведет провокационную политику, существенно затрудняющую коммуникационный международный процесс. Так, «РК является участником Договора о нераспространении ядерного оружия (ДНЯО), активно сотрудничает с МАГАТЭ, ее ядерные объекты поставлены под контроль Агентства и подвергаются регулярным международным инспекциям. КНДР покинула ДНЯО, не допускает контролеров МАГАТЭ на свои ядерные объекты, произвела испытания ядерного устройства, объявила себя государством, обладающим атомным оружием»1. Очевидно, что установки и действия КНДР представляют угрозу для стабильного существования расстановки социально политических сил на мировой арене.

Рассматривая проблему учета социально психологических параметров в стратегиях социальной стабильности, необходимо отметить, что немаловажным параметром является ценность успеха, уровень актуализации которого также связан с этнопсихологическими и культурными факторами. Р. Мертон отмечал, что на достижение успеха оказывает влияние «моральный мандат», который выступает как ограничивающим, так и неограничивающим фактором, поскольку заставляет «преуспеть с помощью честных средств, если возможно, и с помощью грязных, если необходимо»2. Поэтому, когда в культуре существует чрезвычайное акцентирование цели успеха, ослабевает конформность к институционально предписанным методам продвижения к этой цели, оправдываются все средства, которые дают человеку возможность достичь успеха. Все это приводит к «деморализации» общества, в котором нормы лишаются своей силы в регуляции социального поведения, и возникновению «безнормности», постоянной спутницы аномии, что оказывает негативное влияние на социальную стабильность. Такое поведение, по справедливому замечанию выдающегося японского писателя Акутагава Рюноскэ, связано с тем, что каждый, даже самый отъявленный, негодяй оправдывает свои действия, «…негодяй, который без колебаний готов лишить жизни любого, даже он говорит, будто убил такого то ради безопасности и процветания государства»3.

При этом видными зарубежными учеными было установлено, что у разных слоев общества уровни ассимиляции ценности успеха различны. Особое влияние на уровень ценности успеха оказывает социальное, расовое положение, а также соотношение целей и возможностей. Р. Мертон на основе исследований Герберта Г. Хаймена показывает, в какой степени люди в различных слоях ценят культурно предписанную цель успеха, верят, что возможности доступны для них, и принимают другие ценности, которые могли бы содействовать или помешать им в их усилиях двигаться по направлению к цели. Исследования, проводившие в США, показали, что как среди взрослых, так и среди молодежи в низших, средних и высших социальных слоях, которые позитивно ориентированы на профессиональный успех и на общепринятые средства, содействующие достижению подобного успеха, наблюдаются различия в пропорциях. Например, один обзор мнений в конце 30 х годов XX столетия. Различия были зафиксированы в ответах на вопрос: «Считаете ли Вы, что в наши дни молодой человек, экономный, способный и честолюбивый, имеет возможность преуспеть, иметь свой собственный дом и зарабатывать 5000 долл. в год?» Среди «преуспевших» 53 % подтвердили такое мнение по сравнению с 31 % среди «бедных». Другой опрос выявил 63 % профессиональных и административных служащих, выразивших свою уверенность, что впереди хороший шанс для продвижения выше своей настоящей позиции, по сравнению с 48 % заводских рабочих; более того, 58 % первой группы (служащие на более высоких должностях) подтвердили, что упорная работа проложит путь к повышению, в то время как во второй группе (рабочие) этого оптимистического взгляда придерживались 40 %1. Приведенные данные показывают, что «преуспевающие» служащие, занимающие высокие должности, наиболее заинтересованы в стабильности законодательства и социально экономических условий для создания базы для своей карьерной динамики.

Дополнительно Мертон приводит в доказательство данные социологического изучения белых и негров из бедных жилых районах. В ходе этого исследования было выявлено существование образца возрастающего оптимизма, связанного с шансами достижения успеха в профессии. Они были выше на каждом более высоком уровне в этой иерархии работы. При этом существование других людей с более низким профессиональным уровнем поддерживает убежденность индивидов в возможности карьеры для человека, который находится на относительно высоком уровне. Из негров, занятых на канцелярской или квалифицированной работе, 63 % участников исследований были уверены, что шансы для продвижения в их профессии хорошие или средние, по сравнению с 44 % негров, выполняющих полуквалифицированную работу, и с 31 %, выполняющих неквалифицированную работу. Во многом та же модель (хотя со значительно сокращенным количеством вариаций) наблюдалась при оценке шансов, преобладающих на собственном рабочем месте. При этом чем выше квалифицированный уровень работы, тем больше людей, уверенных, что шансы для продвижения на их рабочем месте хорошие или средние. При этом среди негров процент, указывающий на их оптимистические оценки, – 43, 32 и 27, а среди белых – 58, 47 и 442. Приведенные данные иллюстрируют убеждения негров (различного профессионального уровня), что они не имеют равноправного доступа к продвижению, несмотря на то что они уже добились и продолжают добиваться законодательных преимуществ или особых условий. К этим данным по социальной и расовой дифференциации в убеждениях о профессиональных возможностях могут быть добавлены данные по социальной дифференциации в оценках образования как средства для расширения перспектив профессионального успеха. Например, значительно большая часть высших социальных слоев выражает уверенность, что «определенное обучение в колледже» требуется, чтобы «неплохо устроиться в мире», с другой стороны, 91 % «преуспевающих» людей в сравнении с 68 % бедных людей сказали, что они скорее предпочитают, чтобы их дети ходили в колледж, чем получили работу сразу после окончания средней школы; далее, 74 % мальчиков из «богатых и преуспевающих» семей в сравнении с 42 % мальчиков из «низших классов» предпочитают не работу, а обучение в колледже как продолжение образования в средней школе. Показательно, что в современном мире также признается ценность высшего образования. Как показывают недавние исследования, современное поколение нацелено на образование. Так, согласно общероссийскому опросу среди молодежи 16–26 лет, который проводился в марте 2009 года, примерно две трети опрошенных (63 %) заявляют, что планируют в дальнейшем продолжить образование. Из них каждый десятый (9 %) собирается окончить только среднее профессиональное учебное заведение, каждый пятый (20 %) планирует закончить дневное отделение вуза, примерно каждый восьмой (13 %) – заочное отделение вуза и, наконец, 6 % молодежи – вечернее отделение вуза. О планах закончить магистратуру сообщают 2 %, аспирантуру – 3 %, получить второе высшее образование – 10 %, получить за границей степень магистра, степень PhD, MBA – 1 %3. Таким образом, эти данные демонстрируют, что в определенных социальных слоях различная часть людей поддерживает культурно сформированное мнение о возможности профессионального успеха, признает ценность высшего образования как средства для прогнозируемого и стабильного профессионального продвижения.

С учетом культурной обусловленности социальной стабильности нами было проведено исследование социально психологических параметров, опосредующих восприятие данного концепта в условиях российской действительности, осуществленное на основе данных контент анализа текстов российской прессы, затрагивающих вопросы социальной стабильности4. Контент анализ позволил ответить на вопрос о том, каким образом социальная стабильность ассоциируется с разными сферами жизни общества. Было получено распределение текстов, содержащих индикаторы социальной стабильности, по следующим пяти тематическим сферам (и, соответственно, пяти сферам общественной жизни): 1) экономика и деловая жизнь; 2) политика; 3) социальная сфера; 4) быт, повседневность и межличностные отношения; 5) культура, образование, искусство (см. таблицы 1 и 2).

Таблица 1

Контекст использования концепта «социальная стабильность» в российской прессе (ранговая структура)

Таблица 2

Контекст использования концепта «социальная стабильность» в российской прессе (соотношение долей от общего числа публикаций)

Обращая внимание на высокую долю публикаций, интерпретирующих концепт «социальная стабильность» в политическом ключе, отметим, что при выделении категории «контекст использования» в качестве основного индикатора нами использовалась рубрикация СМИ. При этом нельзя было не обратить внимания на то, что в подавляющем большинстве публикаций экономической, социальной, бытовой, культурно образовательной тематики о социальной стабильности (82 % публикаций) говорится в аспекте управления, в том числе политического (государственного) управления.

Примеров таких публикаций можно привести множество. Так, в интервью с директором Агентства по страхованию вкладов (АСВ) на тему финансового оздоровления проблемных банков1 А. Турбанов рассказывает о деятельности своего ведомства, наделенного достаточно широкими властными полномочиями, по санации российских банков. В заметке, посвященной визиту Президента России Д. Медведева в Испанию, проблема социальной стабильности раскрывается в контексте мирового экономического кризиса и роли государства по нейтрализации его последствий2. Еще один пример – материал, посвященный результатам исследования отношения жителей разных мира к свободе СМИ, проведенном компаниями «GlobeScan» и «Synovate» по заказу компании «BBC News». Этот текст отнесен нами по указанному критерию в категорию «социальная сфера». Однако в нем говорится, что результаты исследования привели к выводу, что большинство жителей России готовы пожертвовать свободой СМИ ради социальной стабильности1, то есть, по сути, речь идет о регулировании деятельности СМИ, допустимости введения тех или иных ограничений свободы слова.

В России, согласно результатам исследования текстов российской прессы, сам по себе концепт «социальная стабильность», безусловно, выступает как позитивная ценность.

Контент анализ показал значительное преобладание материалов, в которых концепт «социальная стабильность» раскрывается как бы «от противного», на негативном ценностном фоне. Иными словами, социальная стабильность мыслится в этих материалах не как существующее, уже достигнутое положение вещей, а как только желаемое, планируемое и в большей или меньшей степени достижимое.

Таблица 3

Ценностный фон публикации о социальной стабильности

Данный результат контент анализа прессы коррелирует с данными блиц опроса, проведенного при участии авторов Екатеринбургским городским научно методическим центром. В опросе приняли участие студенты и аспиранты дневного отделения четырех специальностей Гуманитарного университета г. Екатеринбурга (всего 198 человек) и сотрудники предприятий и организаций г. Екатеринбурга (всего 216 человек). В ходе опроса респондентам был задан вопрос:

Необходимость учета социально психологических параметров в стратегиях социальной стабильности связана с тем, что на стабильность социума формирующее и корректирующее влияние оказывает межличностное и межгрупповое взаимодействие людей, обусловленное их мотивами, поведением, социальными установками, представлениями, социальными ролями.

Важность учета социально психологических параметров в стратегиях социальной стабильности обусловлена также актуализацией проблемы идентичности в современном обществе, которая сегодня, по мнению французского политического философа, профессора Гарвардского университета Доминика Муази, выступает одной из ключевых доминант. Идентичность как социально психологический параметр представляет собой осознание собственного предназначения, своего места в обществе, уверенности в себе или ее отсутствия и поэтому проявляется через эмоции, которые определяют различия между обществами и цивилизациями. Согласно Муази, автору книги «Геополитика эмоций», эти различия определены такими эмоциями, как страх, надежда, унижение, определяющими то, каким образом народы и государства отвечают на бросаемые им вызовы и как они выстраивают свои отношения друг с другом, формируют микро– и макросоциум, миропорядок. Автор подчеркивает, что своего рода «эмоциональное состояние» народов сегодня значит намного больше для выбора ими своего исторического пути, чем уровень их экономического развития или «матрица» геополитических интересов государств. Он заключает, что большинство современных конфликтов порождены не противоречием ясно осознаваемых интересов, а несовместимостью типов эмоционального восприятия действительности.

Ряд исследователей сейчас активно обсуждают предложенную американским коллегой картину «эмоциональной карты мира». По мнению Муази, она выглядит достаточно противоречиво: на Западе, и особенно в США, всеобщим явлением становится страх, дефицит неуверенности, поскольку сегодня Запад все сильнее начинает ощущать, что его триумф остался в прошлом. Существует в европейских странах страх – скорее синоним боязни вытеснения Европы на обочину прогресса, опасения возвышения Азии и слома глобальной культурной матрицы. Надежда, под которой понимается своего рода открытость будущему, уверенность в том, что оно способно принести перемены к лучшему, сосредоточена в Азии. Этот континент сегодня расценивается как нацеленная на успех секулярная и рационалистическая цивилизация. Причем прорыв азиатских народов связан не с инновационностью, которая была присуща американскому обществу, а с наличием образцов и моделей для подражания. Так, Япония копировала достижения Америки, Корея – Японии, Китай – Кореи, Тайваня и Гонконга. Идеи «заката Европы» сегодня не кажутся плодом воображения радикальных мыслителей. Вместе с этим нельзя не учитывать и другую линию: унижение как уязвленная уверенность в себе, присущая потерявшим веру в будущее, является эмоциональной доминантой мусульманской цивилизации, которая в последние 300 лет испытывает упадок1.

«Эмоциональная» карта мира, как ее нам представляет Д. Муази, сложнее геополитических карт прошлых столетий, в частности, потому, что многие страны выпадают из этой оригинальной схемы. Одна из них – Россия, где переплетены и слиты все три управляющие современным миром эмоции: здесь не преодолено унижение от поражения в «холодной войне», не изжит страх перед внешним миром и внутренними угрозами, а надежды порождены чисто экономическими факторами, находящимися вне контроля самих россиян2. Тем самым в современном мире усиливается линия иррациональности, он разделен не на тех, кто думает так, как и ты, и на тех, кто думает иначе; он поделен между теми, кто ощущает то же, что и ты, и тех, кто живет в системе иных ощущений, что существенно затрудняет диалог между носителями культур. Необходимым условием толерантного и взаимозависимого мира является осознание и учет отличий и сходств «другого», понимание «другого» и принятие его3. В этом плане прав Н. Луман, который говорил о необходимости рефлексивности ожидания, которое выступает фактором социальной стабильности и толерантности. «Ожидание, – пишет Луман, – должно стать рефлексивным, оно должно быть способно относиться к самому себе, причем не только в смысле сопутствующего диффузного сознания, но и с пониманием себя как ожидаемого ждущим. Только так ожидание может упорядочить социальное поле с более чем одним участником. Ego должен уметь ожидать то, что ждет от него Alter, чтобы согласовывать свое ожидание и поведение с ожиданиями другого. Лишь когда обеспечена рефлексивность ожидания, ею может Пользоваться и самоконтроль»4.

При этом социально психологические параметры играют важную роль в коммуникативных стратегиях, которые являются одной из основ социального взаимодействия. В данном случае основным условием возможности социальной коммуникации и социального действия, по мнению Т. Парсонса, выступает двойная контингентность, без решения проблем которой никакое действие не осуществляется, так как отсутствует возможность его определения. В трактовке «двойной контингентности» парсонсовскую идею развивает Н. Луман: «Взаимодействию присуща двойная контингентность. С одной стороны, удовлетворение Ego зависит от того, какие альтернативы он выбирает из числа имеющихся. В свою очередь, реакция Alter будет зависеть от осуществляемого Ego выбора, и, сверх того, осуществляется еще и выбором со стороны Alter. Вследствие этой двойной контингентности коммуникация, являющаяся необходимым условием для культурных образцов, не может существовать как без обобщения и отвлечения от частного в конкретных ситуациях (которые никогда не бывают идентичными для Ego и Alter), так и без стабильности значения, которое могут гарантировать только «конвенции», соблюдаемые отдельными сторонами»5.

Несомненно, что в процессе коммуникации могут возникать различные препятствия, мешающие продуктивному взаимодействию. Посмотрим на такие препятствия в ракурсе концепции Э. Мунье: 1. В «другом» есть что то такое, что постоянно ускользает от наших усилий по налаживанию коммуникации. Даже в самых задушевных беседах нет полного согласия; против непонимания нет никаких гарантий, и лишь в редкие минуты совершается чудо подлинного общения, дающего нам силы на всю жизнь. 2. В нас самих есть нечто, отчаянно препятствующее взаимности; это – своего рода злая воля. 3. Наше существование не безмятежно, в нем возникают неустранимые препятствия, затрудняющие общение. 4. Даже в основанных на взаимности объединениях, таких, как семья, родовая или религиозная община и т. п., коммуникация может столкнуться с эгоцентризмом, и тогда между людьми встанут новые преграды1. Таким образом, Мунье подчеркивает, что построение коммуникативной стратегии является сложным процессом, поэтому необходим учет сложного спектра социально психологических параметров, который особенно актуализируется в современный период развития общества. По известному замечанию Э. Тоффлера, сегодня происходит углубление дифференциации, демассификация массового общества, нарастание темпа исторических изменений, что влечет за собой колоссальное напряжение для человека и общественных институтов и обусловливает необходимость подготовки изменений в личностных структурах к динамике социально психологической изменчивости.

Важно отметить, что социальная стабильность во многом зависит и от стабильности отдельной личности. Именно личность, по мнению Лумана, «конституируется, чтобы обеспечивать упорядочивание поведенческих ожиданий, которые могут возникнуть благодаря ей и только ей… Быть личностью означает при помощи своей психической системы и тела привлекать ожидания и связывать их с собой, опять таки связывать свои и чужие ожидания»2. В данном случае одним из условий социальной стабильности становится комплементарность ожиданий. Луман делает важное замечание, что комплементарность ожиданий есть не только ментальное отражение комплементарности поведения. Уровень ожиданий ожиданий предоставляет дополнительное средство интеграции ожиданий для управления поведением. «Уровень рефлексии образует эмерджентный уровень порядка с собственными формами чувствительности. Схема отдачи/приема еще раз в целом отражается на данном уровне, делая очевидным, что Alter должен быть готов не только к приему, но и к акцептированию отдачи. Поэтому следует считаться с дальнейшими ожиданиями, а также с видами поведения, принимающими общий комплекс «отдачи/приема» для определенных ситуаций либо же отвергающими его (например, чтобы не оказаться в долгу)»3. Тем самым ожидания ожиданий побуждают всех участников подчиняться определенным поведенческим ориентациям и моделям.

Ж. Бодрийяр акцентирует внимание на том, что в современном мире происходит обезличивание модели взаимоотношений «Я – Другой». Причину этого он видит в глобальном масштабе сети Интернет, охватившей практически все сферы человеческого бытия. Можно сказать, что постмодернистская ситуация определяется образом человека, одиноко сидящего перед мерцающим монитором компьютера. Если собеседники заменяются терминалами, то субъект – безличным потоком мельчайших единиц электронного импульса. Сообщение становится единственной характеристикой медийно информационной системы коммуникации. Эра массовых электронных средств информации не случайно определяется Маклюэном как «эра тактильной коммуникации», а ее оборотная сторона может быть выражена формулой «Medium is message», поскольку такой процесс ближе к тактильности, чем к визуальности, которая предусматривает большую дистанцию и возможность обдумывания. Осязание в этой трактовке утрачивает свою сенсорную значимость и интерпретируется как «взаимодействие разных чувств, а не просто «контакта кожи с объектом». В этом контексте можно говорить о тактильной и тактической симуляции, где «сообщение [message] превращается в «массаж», обследование ощупывание, тест»4, на основе которого строится важнейшая стратегическая конфигурация – элементарная схема «вопрос/ответ». Обезличивание модели взаимодействий, символизация актов общения в информационных сетях по новому освещает проблематику непосредственности межличностного общения и совместности социальных связей.

В этом плане небезынтересно обратиться к концепции Э. Гидденса, в рамках которой определяются ситуативные контексты присутствия и соприсутствия в социальном взаимодействии. В его трактовке структурные свойства социальных систем отражают «диалектику присутствия и отсутствия в пространстве и времени», которая связывает простейшие формы социального действия со структурными свойствами социума. По замечанию Гидденса, при изменении условий соприсутствия с точки зрения социально психологических аспектов (совместность, опосредованность социального взаимодействия), отношения с теми, кто физически отсутствует, предполагают иные социальные механизмы. Так, отсутствующие другие, которые могут посредством мобильного телефона в любой момент вторгнуться в пространство и время пользователя мобильной телефонии, создают предпосылки для переопределения совместности, приватного и публичного, близкого и далекого. «Несмотря на то что «совершенные обстоятельства соприсутствия» существуют исключительно в ситуации непосредственного контакта между физически присутствующими людьми, в наши дни, благодаря электронным коммуникациям и особенно телефону, стали возможны и опосредованные контакты, допускающие тесную связь и близость, характерные для условий соприсутствия»1. Тем самым наличие небольшого мобильного средства дистанционной коммуникации создает условия для новых сложных форм социального взаимодействия как с «присутствующими», так и с «отсутствующими другими».

В ситуации соприсутствия совместное взаимодействие зависит от основных социально психологических параметров взаимозависимости, которые оказывают влияние на стабильность социального взаимодействия. Специалисты в области социальной психологии отмечают, что параметры взаимозависимости связаны с определением уровня и основы зависимости, взаимности зависимости и согласованности индивидуальных результатов.

Высокая степень зависимости (и взаимозависимости) часто бывает связана с субъективным ощущением зависимости и с ориентацией на длительность отношений (то есть со степенью приверженности им). Подобная вовлеченность является весьма мощной детерминантой просоциального поведения в контексте как личностных связей, так и формальных организаций, а рост независимости, напротив, часто связан со снижением просоциального поведения. Например, наличие хороших альтернатив, снижающих зависимость, чаще связано с более сильной ориентацией на собственные достижения. При высокой взаимности зависимости возможности эксплуатации со стороны одного или обоих партнеров низки. Такие интеракции и связи обычно более стабильны, и в них присутствует взаимное сотрудничество. Если взаимность зависимости низка, потенциал для эксплуатации значительно выше, что обычно связано с меньшей стабильностью отношений и менее выраженным сотрудничеством.

Согласованность индивидуальных результатов показывает меру соответствия предпочтений участников социального взаимодействия. Так, острый конфликт интересов демонстрирует очень низкий уровень согласованности, однако ситуация, когда партнеры по взаимодействию могут воспользоваться советами друг друга, говорит о наличии высокой степени согласованности. В случае высокой согласованности результатов активируются мотивы сотрудничества, усиливается ощущение доверия, которые впоследствии становятся прочной основой для взаимного сотрудничества2.

Зависимость и согласованность взаимодействия в другом аспекте рассматриваются в работах Д. Дойча, который выделил три типа групп взаимозависимости (кооперативную, смешанно мотивационную и состязательную) и указал на влияние типа группы на продуктивность ее деятельности. Эти исследования доказывают, что кооперирующие группы более продуктивны, в них выше согласованность действий и взаимная аттракция между членами, в отличие от состязательных групп, которые соответственно значительно уступают по данным показателям. В смешанно мотивационных группах, характеризующихся сочетанием кооперативных и состязательных элементов, присутствует социальная дилемма, когда для каждого члена лучше бы производить как можно меньше, а в интересах группы, наоборот, лучше, когда каждый вносит свой вклад в решение общей задачи1. Тем самым наиболее стабильное социальное взаимодействие присуще группам с кооперативной взаимозависимостью.

Основа для зависимости связана с тем, имеет ли место одностороннее влияние поступков одной стороны на результаты другой, или же исход ситуации также определяется и ее собственными действиями. В случае, когда успехи однозначно зависят от поступков партнера, контроль оказывается в его руках. Например, человек, который в состоянии оказать важную услугу, обладает односторонним контролем. Напротив, когда достижения индивида зависят одновременно от собственных действий и от действий другого, тогда контроль находится в руках обоих партнеров.

Одним из способов стабилизации социального взаимодействия, по мнению зарубежных ученых, является координация2, которая во многом связана с желанием и способностью индивида прийти к согласованному, обоюдно выгодному решению. Среди других стабилизирующих факторов в социуме можно выделить преданность, которая отвечает стремлению человека поддерживать взаимоотношения и чувствовать себя психологически подчиненным этим взаимоотношениям, а также социальная поддержка, которая оказывает общее положительное влияние на психологическое самочувствие3. Таким образом, стабильность социального взаимодействия во многом зависит от уровня координации действий участников взаимодействия, а также от степени преданности и социальной поддержки, которые способствуют психологической устойчивости участников социального взаимодействия.

При этом необходимо учитывать, что стабильность зависит от типа социального взаимодействия, которое обусловливает определенное социальное поведение, характеризуемое конкретным набором социально психологических параметров. Воспользуемся идеей Гидденса, который вслед за Гофманом предлагает следующую типологию форм социального взаимодействия: соприсутствие, встречи (сборища), общественные события (мероприятия), нефокусированное взаимодействие, фокусированное взаимодействие, взаимодействия (личные встречи), рутины (эпизоды). Сборища касаются сосредоточения двух или более индивидов в параметрах соприсутствия. Любой человек, оказавшийся в этом пространственно временном диапазоне, делает себя «доступным» для вхождения в сборище или может фактически образовать его, если последнее двухэлементно по сути. Сборища предполагают обоюдный рефлексивный мониторинг поведения, осуществляемый и посредством соприсутствия.

Встречи индивидов могут принимать весьма свободную и скоротечную форму, такую, например, как мимолетный обмен «дружескими взглядами» или приветствиями в коридоре. Известно, что общественные мероприятия представляют собой более формализованные контексты встреч и предполагают наличие множества индивидов. Как правило, общественные мероприятия достаточно четко ограничены во времени и пространстве и имеют ряд специальных профильных характеристик. Общественное мероприятие обеспечивает «структурирующий социальный контекст», в условиях которого многие встречи формируются, прекращаются и снова формируются. Все многообразие рутинных, стандартных, а в ряде случаев и ритуальных аспектов повседневной жизни, таких, например, как рабочий день на фабрике или в офисе, относится к этому же разряду. Но существует также множество нестандартных социальных событий, включая вечеринки, танцы, спортивные мероприятия и т. п. Конечно, участок физического пространства может одновременно являться местом действия нескольких социальных событий, каждое из которых включает разнообразные встречи или сосредоточения индивидов. Гораздо чаще, однако, имеет место нормативно санкционированное «доминирующее социальное событие», подчиняющее себе другие мероприятия, происходящие в конкретном пространственно временном формате.

В региональном измерении потенциала стабильности по сравнению с локальным увеличивается число субъектов – взаимодействующих территориальных образований. При обращении к проблеме формирования политических матриц социальной стабильности в аспекте локального и регионального потенциала стабильности неизбежно встает вопрос, почему богатейшая по природным ресурсам и человеческому потенциалу Россия не может догнать по своему социально экономическому развитию европейские страны. Эту проблему ранее ставил Е. Т. Гайдар, который ратовал за «эффективное и недорогое государство по возможностям страны, нужное, чтобы обеспечить динамичное развитие общества на пороге XXI века»1. Он подчеркивал потребность реформирования социально экономической структуры государства как залога стабильного развития: «Да не по технике, не по экономической мощи, а прежде всего по социально экономической структуре мы отстали от передовых стран. И вот этот разрыв, это расстояние мы должны, обязаны преодолеть, стать страной, экономика которой подчиняется законам не мобилизации, а постоянно суммирующихся инноваций. Для преодоления этого разрыва нужна политическая воля – воля развивать страну, качественно изменив в ней функции государства»2. Гайдар описывал основные векторы российской истории: развитие военного и территориального могущества России, укрепление самодержавной идеологии, которые исторически определяли политические матрицы стабильности в России. Также он предупреждал об угрозе стабильности, связанной с укреплением бюрократии, номенклатуры. Угрозы стабильности со стороны коррумпированности политических и социальных отношений он объяснял словами Гоголя, подчеркивая, что административными методами такую проблему проблема не решить: «Гоголь ясно объясняет, почему административно бюрократический путь борьбы с коррупцией малоэффективен: «И никакой правитель, хотя бы он был мудрее всех законодателей и правителей, не в силах поправить зла, как ни ограничивай он в действиях дурных чиновников приставлением в надзиратели других чиновников»3.

Глобальное измерение потенциала стабильности выражается в отсутствии мировой войны, которая при современном уровне развития вооружений ставит проблему выживания человечества, и реализуется в реальной политике государств как в континентальном, так и в планетарном масштабе. В частности, это замечательно было показано на проходившем в МГИМО(У) МИД России в апреле 2004 года ситуационном анализе под руководством академика РАН Е. М. Примакова. Оценивая роль России в стабилизации ситуации в Ираке, он выделил следующие направления взаимодействия между политическими субъектами на макроуровне в поисках стабильности, предусматривающие сохранение положительного баланса двухсторонних отношений между различными участниками конфликта: 1) во взаимоотношениях с США (поддержка «эволюционного разворота» американской администрации в сторону ООН, доверительные российско американские контакты на уровне президентов); 2) во взаимоотношениях с Европейским союзом, Англией, Францией, Германией (закрепление стран Европейского союза, в частности Франции и Германии, на позициях, которые сочетают осуждение односторонних подходов к применению силы против любого государства с поддержкой коллективных действий в рамках ООН для стабилизации ситуации); 3) во взаимоотношениях с арабскими странами (их привлечение к мирному урегулированию ситуации, организация коллективных действий по определению тех сил в иракском обществе, которым может быть передана власть); 3) формулировка инициатив, которые могла бы выдвинуть Россия с целью стабильного послевоенного устройства Ирака (участие России в восстановлении Ирака, деловое взаимодействие в тех отраслях экономики, где работали советские, а затем и российские специалисты)1.

Многообразие социальных реакций на политическую реальность и ее восприятие людьми, которое может приобретать как толерантный и благожелательный, так и агрессивный и разрушительный характер, ставит проблему социальной стабильности достаточно остро. В этой связи поиск эффективных путей развития государства и общества тесно связан с определением базовых политических матриц стабильности, связывающих историю и современность и позволяющих прогнозировать развитие социальных, экономических и социально психологических процессов, направляя их в оптимальное русло.

Политика как система принципов, норм и традиций по регулированию жизни общества в целом, индивидов и социальных групп опирается прежде всего на социальные ценности, способствующие разрешению противоречий между индивидом и всей общностью и обеспечению основ стабильного существования. После выборов 2004 года в США был проведен общенациональный опрос с целью выяснения мотивов голосования. Избиратели в США самым важным вопросом, определившим выбор голосующих, считают национальную безопасность, но моральные ценности также рассматриваются как острая проблема. В частности, президент Обама подчеркивает неразрывную связь политических матриц и фактора ценностей: «Разговор об общих ценностях, то есть о стандартах и принципах, которые американцы считают определяющими как для своей частной жизни, так и для жизни страны, должен стать душой нашей политики, краеугольным камнем при любых обсуждениях бюджетов и проектов правил и программ»1.

Содержание политических матриц и интенсивность социальных реакций, ориентированных на достижение стабильности, связаны в первую очередь с интересами, потребностями, мотивами, ценностными ориентациями и целями личности как субъекта политики. Именно они определяют разнообразные формы участия личности в политической жизни. В частности, кросс национальные исследования показали, что по мере повышения образовательного уровня и социального статуса происходит повышение политической активности субъектов. «У хорошо образованных индивидов с относительно высоким социальным статусом обычно вырабатываются стимулирующие участие установки, такие, как вера в эффективность своих действий и чувство гражданского долга; вместе с тем они обладают личными ресурсами и навыками, которые легко преобразуются в политическую включенность, если того требуют долг или нужда»2. Тем самым высокий уровень образования и высокий социальный статус, дающие опыт и уверенность в своих силах, оказывают влияние на формирование такой социальной реакции, как активизация деятельностного участия в политической жизни.

Оценивая существующие политические матрицы и социальные реакции, можно заметить, что широкое распространение в политической и социальной истории человечества имеет дискриминация, которая не только оказывает влияние на социально политические процессы, но и определяет векторы экономического развития. Это обусловлено тем, что политическая и социальная дискриминация оказывает воздействие на уровень развитие обмена. Социальная реакция на отсутствие дискриминации выражается в том, что обмен между двумя сообществами достигает максимальных показателей, а при любом ее усилении снижается. Интенсификация дискриминации может даже привести к прекращению обмена, и тогда каждое сообщество оказывается под угрозой экономической изоляции. Лауреат Нобелевской премии по экономике Г. С. Беккер описывает коэффициент рыночной дискриминации и показывает, что при обмене двумя сообществами при том, что это одно сообщество (w) экспортирует капитал, а другое (n) – труд, его уровень «достигает максимума при отсутствии дискриминации и снижается при любом ее усилении»3. Так, Г. С. Беккер, обращаясь к работам Уилкерсона и Аптекера, приводил следующий пример влияния дискриминации на экономические отношения, показывая связь между материальными интересами и угнетением негров: «В 1930 г. годовой доход чернокожего арендатора издольщика или поденного сельскохозяйственного рабочего на Юге США был равен примерно 71 долл. по сравнению с 97 долл. у такого же белого работника. Умножив эту разницу в 26 долл. на численность чернокожих арендаторов издольщиков и поденных сельскохозяйственных рабочих на фермах Юга в 1930 г., равную 1250 тыс., мы увидим, что плантаторы «сберегали» примерно 31 млн долл., просто платя чернокожим работникам меньше, чем белым»1. Социальная реакция негров – бунты, вооруженные акции и т. д., дестабилизация как цель с их стороны, так как стабильная ситуация противоречила их интересам.

Разнообразные методы регулирования социальных реакций предполагают демократическую и авторитарную матрицы стабильности. Демократическая политическая матрица стабильности выражает социальную потребность в избежании социальных потрясений в обществе (гражданской войны, вооруженных конфликтов, национальных столкновений, экономических кризисов и др.), обеспечении равноправных отношений и соблюдении принципов многостороннего сотрудничества между всеми субъектами социальной стабильности, гуманистическом решении национальных и региональных проблем, уважении прав и свобод человека и т. д.

Функционирование демократической политической матрицы стабильности предполагает артикуляцию социальных и политических интересов, которая выступает как форма социальных реакций индивидов или социальных групп в поисках стабильности. В современных условиях можно выделить пять основных форм такой артикуляции: голосование избирателей на выборах, коллективная деятельность общественной организации, неформальной группы или социального движения, межличностный контакт, протестная деятельность, девиантное поведение.

Авторитарная политическая матрица стабильности связана с приоритетом в обществе военно политических сил и характеризуется установлением политического диктаторского режима типа. Такой стабильности свойственна жесткая политическая цензура средств массовой информации, сужение демократических прав и свобод личности. В международных отношениях авторитарная политическая матрица стабильности выражается в достижении или обеспечении подчинения одних государств другим, в подготовке к ведению войн и вооруженных конфликтов.

В структуре как авторитарной, так и демократической матрицы стабильности значимая роль принадлежит фигуре политического лидера, который является символом общности и образцом политического поведения группы, который с помощью власти и личностного влияния играет существенную роль в политических процессах и ситуациях, выступая значимыми субъектами социальной стабильности, социальные реакции определяют политическую реальность. Е. В. Егорова Гантман рассматривает реакции политических лидеров на стрессовые ситуации принятия решений уровня государственной важности и указывает на важную роль не только самого стрессора, но и субъективного приписывания лидером значений этому стрессору, интерпретации масштаба угрозы со стороны стрессора в отношении целей государства и ценностей самого лидера. «Проблема интерпретации стрессора неизбежно подводит к двум другим аспектам, касающимся реакции политического лидера на стресс. Во первых, реакции должны иметь чисто индивидуальный идиосинкратический характер. Во вторых, реакция будет зависеть от степени идентификации президентом собственных целей с государственными»2. Известный американский исследователь в области политической психологии Т. Вигеле показал, что уровень и характер устойчивости политических лидеров к стрессовым ситуациям в значительной мере зависит от характеристик личности лидера в континууме «прагматик догматик». «Догматикам значительно легче принимать решения, четко следуя принципам. Благодаря этому они упрощают свои когнитивные поля, поскольку их идеология автоматически фильтрует альтернативы решения»1.

В условиях экономической и политической нестабильности наряду с личностными характеристиками политического лидера особое значение приобретают различные средства, приемы и технологии, которые он использует, чтобы укрепить психологическое состояние людей, дух нации, указать направление движения к стабильности, сплотив население страны в кризисной ситуации. Д. Моррис демонстрирует преимущество Ф. Д. Рузвельта в освоении им радио в 30 е годы XX века как средства политической коммуникации. Искусно создавая с помощью радио эффект межличностного общения, тесной эмоциональной связи, понимания и сочувствия трудностям и проблемам, Рузвельт заражал американцев оптимизмом, ощущением опоры и душевного покоя. «Сидя, фигурально выражаясь, у камелька и держа страну за руку, он побуждал ее граждан, инвесторов, потребителей воспрянуть духом. Он не просто обращался к ним по радио, своим мягким сочным голосом он растапливал страхи людей прямо в их собственных уютных гостиных»2.

Американский президент первым в политической истории использовал потенциал радиобесед для ослабления отчуждения между политическим истеблишментом и избирателями, для формирования коммуникативного диалога с электоратом. Однако период правления Рузвельта начался с серьезного кризиса банковской системы, в результате которого с 1929 по 1932 год прекратило свое существование более 5000 банков. Президент настоял на том, чтобы закрыть все банки на 4 дня и принять в конгрессе банковский акт о реорганизации финансовой системы, к тому же для усиления доверия к национальным банкам он обратился к американцам по радио. «В конце концов, оздоровление нашей финансовой системы предполагает нечто более важное, нежели валюта и даже золото; это – завоевание доверия народа. Доверие и мужество – вот важнейшие предпосылки успеха нашего плана. Вы, народ, должны обладать верой; вам нельзя попадать в ловушку слухов и досужей болтовни. Объединимся в борьбе со страхом. Мы создали механизмы возрождения нашей финансовой системы, теперь от вас, от вашей поддержки зависит, заработает ли она». Президентское обращение имело потрясающий успех. При возобновлении работы банков не было никакой паники, система сохранилась»3.

В основе современных политических матриц стабильности лежит стремление избегать страданий и движение к наслаждению. Формирование этой политической матрицы связано с тем, что на заре человеческой истории человеку в силу неразвитости производственных сил, орудий труда и обороны постоянно угрожала опасность. В результате возникает целая социальная система страданий, их осознания, поклонения, избегания. «Стремление избегать страданий становится существенным содержанием жизни первобытного человека и заполняет всю его деятельность. Возникает экономия, которой приходится создавать не только пищевые продукты, сколько средства защиты от врагов, возникает общество, где все учреждения основаны на страхе перед врагом, нравственность, которая видит свою силу в способности переносить страдания, религия, в которой господствует страх, смешанный с надеждой на защиту от врага, короче сказать, возникают экономия, общество, нравственность, религия страдания»4. На рубеже XIX – XX веков общество вступило в переходную фазу от экономии страдания к экономии наслаждения. Экономия наслаждения как новая политическая матрица стабильности должна найти свое воплощение в выработке новых идеалов и ценностей, которые позволят ориентироваться на умеренность в наслаждениях, сформировать особую моральную среду, которая станет залогом стабильности и благосостояния.

Политические матрицы стабильности скреплены политической мифологией, поскольку сплочение изолированных агентов в политике тем сильнее, чем больше они объединены символически. Возникает стремление поиска такой картины мира, которая бы помогла преодолеть катастрофические изменения в обществе, в результате происходит обращение к архаическим способам освоения действительности: «Знаковые системы и символы приобретают важнейшую роль, символические ценности оказываются выше всех прочих, поскольку ими актуализируется бессознательное, скрывающее движущий инструмент социальных процессов»1. В этой связи весьма показательна актуализация потенциала символов православия в процессе символьного оформления новой российской государственности. На фоне возрождения религиозного чувства в широких слоях российского общества произошло закрепление православного Рождества в качестве государственного праздника, участия Патриарха Московского в инаугурации Президента РФ, стало традицией посещение официальными лицами богослужений, их участие в закладке новых церквей. Фактически эта проблема была исследована П. Сорокиным в его «Социологии революции», где он показал проблемы трансформации политических матриц в условиях революционных потрясений, аналогичных тем, которые переживала Россия на протяжении XX века.

П. Сорокин подчеркивал селекционно экзаменаторскую роль революции, связанную с переоценкой всех социальных ценностей, рассматривая ее как поле верификации социального опыта2. Но есть масса минусов: «Тот же экстремизм, отсутствие чувства меры, неумение и нежелание истину отделить от лжи, умственная изломанность, бросание из крайности в крайность, догматизм и отсутствие свободы мысли и критики – явление общее для всех крупных и глубоких революции. Вот почему и здесь, благодаря этим условиям, указанные плюсы революции аннулируются»3. Изменение настроений и идеологических воззрений, характеризующее социальные реакции в поисках стабильности в период революции, Сорокин разделил на два этапа. Первый характеризуется распространением идей, которые бичуют существующие условия (лица, институты, учреждения и все, что с ними связано), ущемляющие общественные инстинкты, призывают к освобождению. Если население переживает бедность и голод, то у него, соответственно, оказываются ущемлены пищевые и собственнические инстинкты. В результате процветают идеи, отрицающие богатство, пропагандирующие захват и дележ собственности. На втором этапе революций «ущемляющие условия», первоначально обеспечивавшие рост революционных идеологий, приводят к популярности контрреволюционных идей, которые заставляют поклоняться тому, что порицалось, и отвергать то, что обожествлялось. Если на втором этапе революция не пришла к завершению и была прервана, а осуществление призывов революционных идеологий не успело вызвать глубочайшего кризиса, связанного с разочарованием в них, признанием их несостоятельности, последствия социальных сдвигов менее трагичны. Так или иначе, трансформация политических матриц в условиях революционных потрясений в России осуществлялась по первому сценарию, в соответствии с которым происходила потеря доверия к революционной идеологии и рост реакционного настроения. Это выразилось в последующем изменении отношения в России к институту частной собственности, к национализму, к религии, к индивидуальному бытию и стало своеобразной социальной реакцией на ошибки революции4. Таков был результат революции 1917 года и событий 1991 года, которые привели к краху советской идентичности.

Изменение национальных и социальных настроений и ценностей всегда было предметом внимания ведущих мастеров русской культуры. Великие писатели были тонкими исследователями человеческих мотивов, интересов, противоречий, оказывали социально интеллектуальное влияние на общественное мнение, на социальные установки читающей публики. Ф. М. Достоевский в конце XIX века в своих дневниках достаточно точно описал социально психологические и политические матрицы движения Польши в сообщество европейских государств: «По внутреннему убеждению моему, самому полному и непреодолимому, – не будет у России, и никогда еще не было, таких ненавистников, завистников, клеветников и даже явных врагов, как все эти славянские племена, чуть только их Россия освободит, а Европа согласится признать их освобожденными! …Начнут же они, по освобождении, свою новую жизнь, повторяю, именно с того, что выпросят себе у Европы, у Англии и Германии, например, ручательство и покровительство их свободе, и хоть в концерте европейских держав будет и Россия, но они именно в защиту от России это и сделают… Мало того, даже о турках станут говорить с большим уважением, чем о России. Может быть, целое столетие или еще более они будут беспрерывно трепетать за свою свободу и бояться властолюбия России; они будут заискивать перед европейскими государствами, будут клеветать на Россию, сплетничать на нее и интриговать против нее»1.

Новая устойчивая ценностная матрица в России пока не сформировалась, но в своем развитии как нация Россия уже прошла ряд важных этапов:

1) Выход из кризиса 1998 года ознаменовал собой формирование нового экономического уклада, доказал эффективность вопреки мировой конъюнктуре.

2) Натовские бомбардировки Югославии поселили глубокое сомнение в дружественности Запада, но сохранили симпатию к сербскому народу.

3) Вторая чеченская война показала способность действовать против транснационального врага, несмотря на международное давление, но обострила проблему агрессии и ее роли в социальных взаимодействиях.

4) «Оранжевая революция» на Украине и отключение газа изменили взаимоотношения со странами СНГ, а Россия адаптировалась к своим новым границам, изменилось понимание перспективности эмпатии к ранее дружественным социальным субъектам.

5) Война с Грузией показала пределы уступчивости новой России, обозначила контуры роста ее политического самосознания.

Аналитики проблему формирования новой стабильной ценностной матрицы в России связывают со слабостью национального капитала. В редакционных материалах журнала «Эксперт» за апрель 2009 года отмечается, что основой хозяйства страны должен стать национальный капитал. «Тогда у большинства возникнет чувство хозяина вместе с ним и чувство ответственности, затем и новая система ценностей. И только когда наша внешняя политика будет опираться на уверенное «мы», «это наш интерес», тогда наши геополитические амбиции станут эквивалентны нашим геополитическим возможностям»2. Кроме того, события последних десятилетий в России привели к критике институтов формальной демократии и космополитизма и к осознанию потребности в защите национальных интересов3. Вместе с тем Джордж Сорос, знаменитый американский финансист, отстаивая позиции развития международных рынков, в качестве одной из главных угроз стабильности видит протекционистскую финансовую политику национальных государств, озабоченных прежде всего состоянием экономики собственной страны и декларирующих свои условия регулирования различных рынков, что потенциально способствует развитию кризисных явлений в экономике в глобальном масштабе4. Противоречивость политических матриц стабильности обусловлена тем, что потенциал стабильности имеет три основных измерения: локальное, региональное и глобальное. Локальное измерение соответствует минимальному числу взаимодействующих национально территориальных или административно территориальных единиц и предполагает отсутствие каких бы то ни было серьезных противоречий в отношениях между субъектами социальной стабильности.